16:50 

Один из прекраснейших фанфиков о Нем!

Странник вечности
21.09.2013 в 23:00
Пишет fandom Loki 2013:

[fandom Loki 2013] Level 4. Макси. Часть 1.1 + список





ИЛЛЮСТРАЦИИ

ТЕКСТ 1: 1.1 || 1.2 || 1.3 || 1.4 || 1.5

ТЕКСТ 2: 2.1 || 2.2 || 2.3 || 2.4

ТЕКСТ 3: 3.1 || 3.2 || 3.3 || 3.4

ТЕКСТ 4: 4.1 || 4.2 || 4.3


*.DOC || *.PDF || *.TXT || *.RTF

Корона Севера
Война хаоса
Лорд и Сокол: Путь к сердцу
Minutes To Midnight


Название: Корона Севера
Автор: fandom Loki 2013
Бета: fandom Loki 2013
Размер: макси (34789 слов)
Пейринг: Локи, ОМП, асы, асиньи, утгардцы, Бальдр, Хель и другие
Категория: джен
Жанр: джен, AU, очень вольное переосмысление скандинавской мифологии и фильмов «Тор» и «Мстители»
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: А если Локи — это два в одном? А если оба рождены быть царями? А если Врата откроются? А если…
Иллюстрации к тексту: Команда, Рунопись, С миром, Он пришёл
Для голосования: #. fandom Loki 2013 - работа "Корона Севера"

Словарь и персонажи

УТГАРДСКИЙ СЛОВАРЬ

Айма — ночная птица с молочно-белым оперением, светящимся при новой и полной луне.

Айрават — четвероногое животное огромных размеров. Несмотря на необычайную силу, миролюбив, но становится смертельно опасен, когда защищает своих детенышей. Айраваты имеют бивни, которые сбрасывают раз в году, как змея сбрасывает кожу. Кость айравата, как именуют эти бивни, высоко ценится в Асгарде, Утгарде и Альвхейме за безупречную белизну, которая не утрачивается со временем, и приятную гладкость.

Айсари — водяные феи, обитают в озерах. Могут быть опасны для смертного мужчины, если полюбят его. Своего избранника айсари увлекают на дно озера.

Березайти — утгардский аналог земной березы.

Кедар — хвойное дерево, смола которого издает благовонный запах и воскуряется в утгардских святилищах, а также в жилищах во время праздников. Орехи кедара считаются лакомством не только в Утгарде, но и у асов.

Кувара — большой цветок, растущий на озерах. По форме напоминает круглый утгардский кошелек. Бывает желтого и красного цветов.

Лаувейя — самый красивый цветок в Утгарде, снежно-белого оттенка, с изящными лепестками и удивительно красивым запахом.

Нитари — растение с длинным пушистым волокном, из которого прядут нити, идущие на выделку тканей.

«Огонь» — горячительный напиток из пшеницы или ячменя. Крепостью намного превосходит пиво, мед и брагу.

Пушан — кустарник с гибкими длинными ветвями. Из цветов пушана, напоминающих сережки золотистого цвета, утгардцы варят сладкую обрядовую кашу на Праздник Побеждающего Солнца.

Сульки — маленькие пушистые зверьки. Живут колониями, выкапывая норы с длинными ходами. Все всегда делают только вместе. Беспрекословно подчиняются вожаку, которого легко отличить по толщине. Отличаются невероятной пугливостью, вошедшей у утгардцев в поговорку.

Сурты — огнедышащие существа, похожие на троллей, но превосходящие их злобой и силой. Из-за крайней злобности нередко воюют друг с другом.

АСГАРДСКИЙ СЛОВАРЬ

Аудумла— корова, возникшая, по преданию, из инея, своим молоком выкормила первое существо — великана Имира.

Бонд — зажиточный, но незнатный асгардец. Из бондов высшие асы набирают себе слуг, оруженосцев и свиту.

Брисингамен — чудесное ожерелье Фрейи, выкованное альвами. Злые языки утверждают, что за это ожерелье Фрейя расплатилась с мастерами собой.

Дренг — младший сын в семье. Не наследующие родовой титул, а, вместе с тем, и связанные с ним обязательства, дренги, как правило, становятся охотниками за удачей, а также поэтами и музыкантами. Отвага, жизнелюбие и вольномыслие дренга — один из любимых сюжетов асгардских песен.

Херсир — знатный ас, владетель области. Асгардских херсиров можно сравнить с мидгардскими графами.

Хлидскьяльв — трон Владыки асов. Тот, кто сидит на нем, может обозревать все миры. Но, в отличие от Хеймдалля, замечающего любую мелочь, сидящий на Хлидскьяльве видит основные события в мирах.

Эйнхерии — воины, павшие на поле боя или поединках и взятые Одином в свою дружину. Обитают в чертоге под названием Вальгалла. Во главе с Одином объезжают миры, наблюдая за порядком и сражаясь с разнообразной нечистью. В Мидгарде верят, что Один собирает дружину для будущей борьбы с мертвецами, которых Локи якобы приведет в конце мира из хель — преисподней. Всеотца эти рассказы немало веселят, ведь он прекрасно осведомлен, какие именно мертвецы обитают в хель, и как непросто им было бы объяснить, что такое сражение и для чего оно нужно.

Ярл — князь. Все ярлы Асгарда, за одним исключением, являются кровными родственниками Владыки асов. Старший сын Одина, Тор, носит титул Первого ярла Асгарда. Обращение к Первому ярлу: «Высокий господин». Титул Второго ярла Асгарда, по решению Одина, принадлежит Локи. Обращение: «Светлейший господин». Далее следуют просто ярлы (Хенир, Хермод и другие). Особняком в этой иерархии стоит Хеймдалль, носящий титул «хранителя и стража Асгарда». Обращение к нему: «Славный господин». Все ярлы имеют дружины, опять-таки, за одним исключением. Как догадывается читатель, это исключение — Локи. Понимая, что имеет дело с существом неведомым, а, значит, и непредсказуемым, Всеотец не решился доверить приемному сыну воинов. «Либо он один заменит целое войско, либо его никакое войско не выручит», — эти слова Владыки асов оказались пророческими. Локи совершил то, что не смогла совершить даже дружина эйнхериев — открыл Врата Утгарда.



Есть тьма во свете, есть свет безвидный,
Только иллюзия очевидна

КОРНИ ЯСЕНЯ

Славная была охота, — на этом сошлись все эйнхерии. Славная морозная ночь! На небо опрокинули полный котёл лунного света, и снег далеко внизу сверкал и переливался, что твой Брисингамен. В такую светлую ночь пограничной нечисти не отсидеться в ледяных трещинах, не слиться со скалой, не спрятаться в пещере — любая тень и всякий след заметнее повязки на глазу Одина. Да и у асгардских коней волчий нюх на порождения тьмы.

Повести дружину Вальгаллы в Пограничье Одина заставила кровавая вылазка троллей на мидгардские земли. Бой закончился лишь под утро: едва взяв виру головами с каменных исполинов Исхейма, дружина одноглазого аса встретила неизвестных созданий, свирепостью и безобразием намного превосходивших троллей. Впрочем, идя в битву, помимо свирепости неплохо запастись сообразительностью. Эйнхерии, повинуясь приказам своего вождя, на полном скаку перестраивались то подковой, то клином, нападали с флангов, заходили в тыл неведомого врага и, наконец, обратили чудовищ в бегство. Позволив наиболее горячим головам немного погонять убегавших, Один вскоре прекратил преследование и велел поворачивать домой. Двойная победа вдвойне разгорячила охотников Асгарда, дружина неслась в обласканном луною небе, во весь голос распевая боевые песни.

— Ну, где бы на земле я так поохотился! — воскликнул Эгиль Щитоноша (это прозвище он получил уже в Вальгалле за то, что в последнем бою прикрывал гардарикского князя, у которого служил, щитом, выпавшим из отрубленной левой руки последнего; прикрывал и наносил удары, пока не погиб вместе со своим вождём). — Где бы сразился с такими врагами! Где бы насчитал столько метких ударов!

— То-то и оно, — без особого воодушевления проговорил Один, чуть придерживая роскошного тёмно-серого коня, чтобы тот не слишком опережал дружину. Владыка асов, казалось, не разделял общего упоения боем. — Слишком много. С каждым разом всё больше.

— Ты прав, царь, — отозвался летевший рядом с ним на своём кауром любимце Хёнир. — Зло множится, и, похоже, источник его мощи — за закрытыми Вратами Утгарда. Но нам туда не пройти.

— Не пройти, — согласился Один. — Даже Тору не удалось. Здесь оказались бесполезны и Гунгнир, и Мьёлльнир, и мудрость, и сила.

— Что же тогда их откроет, эти самые Врата? — удивился слышавший разговор асов Эгиль.

— Вернее, кто, — поправил Один. — Царь Утгарда.

— Но в Утгарде давно нет царей, — подал голос Тьодольв Старый, седой как туман в горах Ётунхейма. "Не хочу снова становиться мальчишкой", — заявил он, попав в Вальгаллу, и наотрез отказался от молодильных яблок Идунн — единственный из всех эйнхериев. Впрочем, силой этот старик уступал разве что только Одину и Тору.

— Пока нет, — ответил Один. — Но пророчество говорит, что царь явится.

— "Он царь и узник, он враг и союзник", — нараспев произнес Хёнир. — Двусмысленные слова. Кому он будет врагом? Если Асгарду, то Врата откроются нам на гибель.

Один поднял руку в предостерегающем жесте:

— Не делай врагом возможного друга. Утгард был драгоценным камнем среди миров, такая слава не уходит безвозвратно. Мы еще увидим его рассвет, как видим солнце нынешнего дня. И он будет так же прекрасен.

Небо тем временем покрылось румянцем первых солнечных лучей, целовавших самую яркую из звёзд Короны Севера, которая горела высоко над горизонтом. Заря шла по вершинам гор, и её легкие шаги оставляли розовые и золотые следы на снежных шапках. Эйнхерии притихли, очарованные. Буйные вояки, проведшие жизнь в походах, набегах и стычках, в Вальгалле научались понимать красоту.

— Смотрите! — неожиданно воскликнул Эгиль, указывая вниз.

На одной из вершин, почти сливаясь со снегом, лежал, вытянув вперед лапы и подняв голову, огромный белый волк. Присмотревшись, эйнхерии увидели исходившее от него еле заметное в солнечных лучах жемчужное сияние.

По знаку Одина дружина застыла в воздухе.

— Да смотрите же! — Эгиль продолжал тыкать пальцем вниз. — Ребёнок, тролли меня возьми!

Между лап волка лежал младенец, запелёнутый в странное, похожее на блестящую чешую, покрывало.

— Надо его спасти! — озабоченно заметил Хёнир.

— Оставайтесь здесь, — распорядился Один и тронул за гриву коня, которым управлял без поводьев. — Вниз, Слейпнир!

Конь заскользил вниз. Он так стремительно и в то же время плавно перебирал ногами, что, казалось, их не четыре, а все восемь.

Владыка асов спустился на вершину и остановил Слейпнира. Волк, похоже, не хотел ребёнку зла, напротив, он как будто охранял его. Заметив Одина, великолепный зверь повернул к нему голову. У волка были глубокие, как само знание, синие глаза — взгляд существа, умеющего создавать миры. Один почувствовал невольное благоговение и поклонился таинственному зверю. Тот нагнул голову в ответном приветствии, степенно поднялся и ушел по еле заметной тропинке, вьющейся среди снегов.

Оставив коня, Всеотец осторожно подошел к младенцу. Странное покрывало, напоминавшее чешую, оказалось золотистой змеиной кожей. В руках Одина оно развернулось, раскрыв крошечное тельце.

— Мальчишка! — довольно произнёс Владыка асов. — Это хорошо. По мне, лучше, когда мир спасают мужчины.

Тёплые руки Всеотца надёжно защищали от мороза. Таинственная находка чувствовала себя вполне удобно и не выказывала ни малейшего страха. Напротив, уставившиеся на Одина пронзительно-голубые глаза смотрели с явным любопытством. Больше всего малыша заинтересовала покрытая рунами золотая повязка, он неумело потянулся к ней, улыбаясь беззубым ртом.

Один притворно нахмурился:

— Прочь свои маленькие лапы! Будь ты хоть самим Изначальным, я не для того отдавал глаз, чтобы потешить какого-то мальчишку.

Он снова, как мог, завернул кроху в его колдовские пелены, укрыл сверху походным плащом и вскочил на коня. Слейпнир заржал, повернул голову и попытался губами дотянуться до ребенка.

— Похоже, ты его знаешь, — заметил Один. — Жаль, что не можешь рассказать, откуда, и подтвердить мои догадки. Или опровергнуть их.

Царь вернулся к своей дружине. Эйнхерии тут же сгрудились вокруг него, норовя рассмотреть удивительную находку.

— Дай подержать, — попросил Хакон Златовлас, побочный сын Одина от мидгардянки.

— Лапы прочь! — проворчал Один. — Это мой трофей.

— Что ты с ним делать будешь? — спросил неугомонный Эгиль.

— Что ты делал, когда жена приносила тебе детей? Растить! — ответил Один.

— Ты хочешь усыновить его, вождь?

— Я его уже усыновил. Только что. На Хермода у Фригг молока не хватает, ему трёх кормилиц мало, а на этого хватит вполне. И будьте с ним почтительны, это — князь Асгарда, второй после Тора.

— Не торопишься ли ты, царь? — спросил Хёнир, удивлённый его решением.

— Если эта встреча не случайна, — ответил Один, — то сломанный меч нам цена, коли не воспользуемся такой возможностью. А если я ошибаюсь — что же, вырастет нам с тобой попутчик. Тоже дело. Втроём улаживать миры сподручнее, а этот малец, может быть, уже сейчас знает больше, чем мы оба.

— А имя у него есть? — поинтересовался Хакон.

— Локи, — сообщил царь асов.

— Странное имя. Что оно означает?

— Всё. Или ничего. Поживём — увидим.

Один привычным жестом тронул коня за гриву и, повинуясь этому движению, Дикая Охота понеслась к Радужному Мосту.


СТОРОНА ЗМЕЯ


ВЕТВЬ ПЕРВАЯ

«Куах!» — лягушка оттолкнулась от твердого, словно щит, и такого же круглого листа кувары. Её шумный, полновесный прыжок на мгновение спугнул зыбкую гармонию летней ночи. Но вскоре всё успокоилось, и мир снова стал нереальным и бесплотным, как бывает только в Месяце Богов.

Сидевший в челне юноша перестал грести и замер. Плечистый и крепкий, он казался не более земным, чем тонкий ободок месяца высоко над его головой или игра айсари в водах озера. Были тому причиной огненно-рыжие волосы, густыми прядями лежащие на плечах, узкие зелёные глаза или фигура, словно вырезанная из сухого древесного корня, — никто не взялся бы сказать, да ещё такой ночью. Впрочем, кое-что указывало на принадлежность юноши осязаемому миру, где так любят разные (чаще всего неточные) определения. Вытатуированные на щеках знаки — две горизонтальные прямые, а поверх них две волнистые полосы — знаки змеи и волка — говорили о том, что это утгардец. На нём были обтягивающие ноги кожаные штаны и кожаная же безрукавка, зашнурованная на груди чёрным, с серебряными концами, ремешком. Прочные, для дальних дорог, сапоги и лук с колчаном за плечами наводили на мысль об охотнике.

Дивное зрелище открывалось его взору. Синий, прогретый за день воздух струился нежными волнами, приводя на память рассказы о накидке Речной девы. В глубокой синеве мерцали золотистые, пурпурные, молочно-белые, ярко-голубые и зелёные, как молодая трава, огоньки, нанизанные на тысячи невидимых нитей. Нити тянулись от похожего на лазурит неба до самого дна озера. В небе, в садах богов, созрели звёзды и сочными разноцветными гроздьями клонились к земле. Светляки танцевали среди деревьев, призрачный блеск их крыльев сливался со светом звёзд в вышине и вместе с ним отражался в воде. На праздник Побеждающего Солнца девушки пускают по рекам зажжённые светильники: такие же светильники, зажжённые богинями ночи, заполнили озеро, отражаясь друг от друга и согревая своим огнем снежно-белые цветы лаувейи. Благоухание нежных, прохладных цветов навевало грёзы о неведомом. Была одна из тех чудных ночей, которые даже душу зрелого воина наполняют тайными слезами счастья.

Кружащиеся в небе и на воде огни приняли в свой хоровод белую, украшенную серебром, лодку и гребца. Но юноша словно бы не замечал волшебную игру земли и неба. Он чутко вслушивался в окружающий мир.

Среди следивших за ним айсари озера, надо думать, завязался прежний спор. Одни из водяных жительниц, надувая хорошенькие алые губки, утверждали, что ни одну девушку не привлекут скуластое лицо, узкие зелёные глаза и рыжие волосы. «И вовсе не узкие, — обижались другие, — а прищуренные. Всякому мужу пойдёт такой прищур! Видно, как он догадлив, как ловок умом. И разве не силён он, не статен, не красивы его движения?». «Да что ж из того! — возражали первые. — Его волосы не заплетены в косу, как подобает воину, и нет на руке боевого браслета — знака мужества. Быть ему Посвящённым, носить длинное платье, словно женщине! Вот брат его — истинный воин, и в своё время станет Хранителем престола. Его приняли бы мы в свои объятия, его убаюкали бы своими песнями, но приходит он на наше озеро только днем, когда мы спим!».

Сидевший в лодке рыжеволосый утгардец и не догадывался, что айсари уже не в первый раз говорят о нём, и что этот спор спасает ему жизнь. Если озёрные девы полюбят кого единодушно, — поминай как звали. Заворожат волшебными песнями и увлекут на дно, в свой хрустальный дворец.

Впрочем, сейчас ему было не до колдовских песен. Одна мысль занимала ум: не идет ли кто по следу. Утгардца не покидало ощущение, что за ним следят.

Ночь в Месяце Богов полнится звуками. Стрёкот цикад, шуршанье цветов, дождем осыпающихся с деревьев, голос аймы, лунокрылой спутницы Великой Госпожи, сплетались в могучую мелодию лета, и не вторгалось в неё ничто чужеродное, не грозило опасностью.

Юноша чуть слышно вздохнул, еще раз, по привычке, огляделся и снова заработал веслом, совершенно бесшумно. Белая лодка, скользившая по озеру, казалась частью все той же священной игры богов. Утгардец причалил ее там, где особенно густо разрослись кусты пушана, гибкие ветви которого сплошь, до самых кончиков, унизали пушистые медового оттенка сережки. Укрыв лодку в кустарнике, он прыгнул в воду, не подняв брызг, словно был призраком, и тут же ушел вглубь. Айсари — те из них, которым он приглянулся, смеясь, касались его рук и волос, но молодой утгардец не слышал их смеха, а касания относил за счет проплывавших мимо рыб. Уверенно находя путь в пронизанной звездным светом воде, охотник подплыл к узкой норе, чернеющей в основании берега, и нырнул в нее.

Через короткое время он уже выходил на причал возле укрепления. На деревянных вышках дымились факелы и перекликались дозорные. Юноша скользнул взглядом по высокому земляному валу, не торопясь вынул стрелу из колчана, прицелился, и надо рвом с водой повисла туго натянутая верёвка. Одним махом охотник взлетел на вал, бесшумно вскарабкался вверх и подкрался к главным воротам.

— А хорошая сегодня ночь, правда, Сейо? — громко вопросил один из воинов, дежуривших на воротах.

— Просто загляденье! — раздался над его ухом насмешливый шёпот. — Хочешь, устрою тебе встречу с Владычицей?

Под рёбра стража упёрлось лезвие ножа. Воин хотел закричать, чтобы предупредить товарищей, но сильная, как у ётуна, рука закрыла ему рот. Страж брыкался изо всех сил, стараясь хоть как-то обнаружить врага, пока тот не нанёс удар. Однако, враг, вместо того, чтобы всадить в него нож, недобро рассмеялся и отпустил бедолагу.

— Не будь ты младшим в роду, сегодня же потребовал у Хранителя престола, чтобы тебя отправили землю пахать.

— Господин мой Лекко! — ойкнул страж и склонился чуть не до земли. — Да ведь я не виноват! Владычицей клянусь!

— Не виноват? — сощурился Лекко.

— Господин, если отдавать в батраки всех, кто тебя не услышал в ночи, воинов в Утгарде не останется. Владычицей клянусь!

Лекко презрительно усмехнулся.

— Сдашь дежурство, отправляйся на вал. В сорока шагах слева от ворот найдешь выступающее из земли бревно, совсем немного, но умелому лучнику хватит, чтобы всадить стрелу и по верёвке перебраться через ров. Не хочешь встретиться с настоящим лазутчиком — позаботься о чужом недосмотре.

— Всё сделаю как надо, господин! — горячо заверил злополучный стражник.

«И когда тебя в Посвящённые отдадут, язва незаплетённая!» — в сердцах подумал он про себя, глядя вслед уходившему Лекко.

— Скажите Хранителю престола, что я вернулся и сейчас же хочу говорить с ним, — взбежав по ступеням богатых палат, Лекко на ходу бросил слуге колчан и длинный охотничий нож: к правителю полагалось входить без оружия.

— Высокий только что встал. Пусть господин мой Лекко подождет. Высокий скоро узнает о его приходе.

Лекко с удовольствием отодвинул бы слугу в сторону и вошёл во внутренние покои без надоевших ему церемоний, но изукрашенные серебром и малахитом двери охраняла стража, а выяснять отношения с простыми дружинниками недостойно сына правителя. Прошло порядочно времени, прежде чем он услышал: «Хранитель престола хочет видеть тебя, господин!».

— Что же должно случиться, чтобы ты не захотел меня увидеть? Да ещё после того, как я провёл полных две дюжины ночей в Северных землях? — спросил Лекко, едва двери закрылись за ним.

Его отец, правитель Ярме, сильный и статный старик с приятно неправильными чертами широкого, безбородого, как у всех утгардцев, лица, заканчивал умываться. Слуга лил ему на руки воду из серебряного сосуда. Длинное узкое горло сосуда оканчивалось птичьей головой. Оно было устроено так хитроумно, что вода, вытекая из серебряного клюва, рождала приятную тихую мелодию. Рукомойник, как и всю обстановку в покоях правителя, отличала благородная роскошь, неожиданная в затерянной среди лесов и озер Утгардалоке, больше похожей на большое укрепленное село, чем на столицу огромной страны.

Дворец Хранителя престола напоминал о мощи и величии Утгарда, превосходивших некогда всё существующее в Девяти мирах. Даже Асгарду не под силу было равняться великолепием с Северным царством. Но теперь Утгард ушёл в предания о славе и падении великой империи, которые со временем всё более искажались, как искажаются предметы в тусклом осколке дешёвого медного зеркала. Всё больше становилось чащоб и пустошей на изобильных прежде землях, всё меньше людей. Но воины Утгарда по-прежнему слыли лучшими в Девяти мирах. Их отвага и вера в приход царя, который вернёт утраченное величие некогда проклятой державе, служили опорой не только роду Хранителей престола, долженствующих в свое время передать его законному монарху. Утгардские воины, наряду с асами, сдерживали нечисть Пограничья, пресекая её вылазки в другие миры. Но, если асгардцы совершали свои рейды время от времени, то утгардцы несли неусыпную стражу, ведь их земли отделяла от Пограничья лишь цепь Ледяных гор. Особо почётной считалась разведка на северных путях, её добивались как награды. Картами, которые составляли неутомимые разведчики, пользовались даже в Валаскьяльве. Лишь к наглухо закрытым вратам былой столицы Утгарда запрещалось подходить близко: верили, что, если смертный увидит нанесённые на них руны, это вызовет гнев Владычицы.

Правитель легким движением отряхнул воду с пальцев и таким же едва заметным взмахом руки отослал слугу прочь.

— В следующем году, Лекко, ты примешь посвящение, а всё ещё ведешь себя как ребёнок, — с неудовольствием проговорил он. — Святые обычаи — устой нашей жизни, её ограда и охрана, и не ведать славы тому, кто посягнёт на них. А у тебя любой обычай вызывает ропот. Подойди!

Лекко приблизился, склонив голову под отцовское благословение. Ярме воздел над ним руки:

— Да хранит тебя Владычица во славу нашего рода и всего Утгарда!

Потом слегка коснулся плеча сына:

— Рад тебя видеть! Твой путь был далёк, но, надеюсь, не бесполезен. С чем ты вернулся? Правда ли, что леса и горы по направлению к Вратам кишат нечистью?

— Нечисти хватает, — заговорил Лекко. — Я боялся, что кто-то из этих тварей пойдет по моему следу, боялся привести их сюда, но, видно, и впрямь мне сопутствует удача. Пару раз пришлось принять бой, но я не был даже ранен, а мои враги мертвы, и никто из их сородичей за мной не увязался. Но ты же знаешь, отец, главное зло не в троллях.

— Лекко, — в голосе правителя снова прозвучало недовольство. — К чему об этом говорить? Наш долг — сдерживать Пограничье, а всё остальное отдадим на волю царю. Все говорит о том, что он скоро явится.

— Ты прав, отец, — голос Лекко слегка задрожал от волнения. — Час пророчества приближается. Я видел сияние над мёртвой столицей Утгарда.

Хранитель престола сжал плечо сына.

— Ты уверен?

— Сидеть мне за ткацким станком, если ошибся! — обиженно воскликнул Лекко.

— Ты подходил к Вратам? — встревожено спросил правитель.

— Нет.

Ярме заглянул сыну в глаза:

— Лекко, не лги! Ты нарушил запрет?

— Нет, отец! Мне не нужно было подходить к Вратам, чтобы увидеть сияние над столь огромным городом. Клянусь Изначальным!

Лекко поднял руку вверх, призывая высшие силы в свидетели своей правоты.

— Поклянись Владычицей!

— Я же только что поклялся Изначальным!

–Владычицей поклянись!

— Клянусь Владычицей! — с усталой покорностью отозвался Лекко.

— Весть, которую ты принёс, слишком много значит, — задумчиво проговорил Ярме. — Так много… Я благодарен тебе за услышанное. Можешь идти.

Рассеянным жестом правитель отпустил сына, погрузившись в свои мысли.

Лекко невесело улыбнулся.

— В словах Тарре ты не стал бы сомневаться.

Он поклонился отцу и направился к двери.

— Вернись! — остановил его оклик Ярме.

Юноша неохотно повернулся.

— Лекко, мне не нравятся твои чувства к Тарре, — строго произнес правитель. — Не пристало родной крови быть раздираемой враждой и завистью. Тарре — твой брат, и он любит тебя всем сердцем.

— Тарре — мой будущий повелитель, а я — его слуга, — в голосе Лекко зазвучала горечь. — Да ещё какой слуга! Ровно невеста буду рядом с престолом стоять! Свадебного пира нам только не хватает!

— Не кощунствуй! — гневно оборвал его правитель. — Великая честь — предстоять за весь народ перед Владычицей! А ты носишься со своей мнимой гордостью и впрямь словно женщина, я же, безрассудный, уступаю из любви к тебе! Любой другой на твоём месте уже не имел бы права носить оружие и сражаться с кем бы то ни было, а я, склонившись на твои неотступные просьбы, отпустил тебя в разведку на Север. Я рискую навлечь на наш род гнев Владычицы! И что получаю взамен? Упреки и детскую ревность! Не можешь простить брату, что он родился первым? Но это Владычица определила порядок твоего появления на свет. Её воля на то, чтобы ты стал её служителем. Смири гордыню, и постарайся понять, что не себе ты принадлежишь, а роду и всему Утгарду! Ступай!

Хранитель престола резко махнул рукой, но тут же остановился:

— Подожди…

Ярме запнулся, хотел сказать что-то, но передумал.

— Нет, ступай! — уже мягче проговорил он. — Я позову тебя позже. Сейчас мне слишком многое нужно обдумать.


ЛИЛА

Он видел лодку, плывущую по ночному озеру. За лодкой следовала тень. Маленькая, уродливая, напитанная ненавистью ко всему, что её окружало. Он никогда не понимал ненависть ради ненависти, но знал, что такое существует. Подобные скрюченные тени часто встречались ему в странствиях по Девяти мирам. От них делалось скучно. Эти страшные призраки были жалки. Сначала докучливые попытки теней повредить ему вызывали холодное любопытство, но вскоре оно прошло, ибо ненависть, при всей своей видимой изобретательности, всегда неизменна. А он больше всего не терпел однообразия. Кроме того, для чужой ненависти он был недоступен, а всё, что не таит в себе опасности, быстро надоедает.

Но для того, кто правил лодкой, тень представляла смертельную угрозу. Рыжеволосый гребец был умелым следопытом, но, не обладая тайным зрением, не мог видеть опасность.

Что-то располагало его к незнакомцу Что это было за чувство? Снисходительность высшего существа к тому, кто находится целиком в его воле? Интерес бездельника, лишённого иных развлечений? Мысль о том, что отец, не задумываясь, пришел бы на помощь? Или что-то иное?

Неважно. Его притягивало к далекому гребцу с луком и колчаном за спиной. Он начертил в воздухе знак сети, и тень буквально влипла в невидимую вязкую ловушку. Через мгновение на дно озера лег прозрачный камешек, цветом напоминающий жидкий мед. Внутри камешка застыла муха.

То-то удивятся обитательницы озера, увидев самоцвет моря! Он усмехнулся. Два подарка за одну ночь. Юноша получил жизнь, водяные девы — повод для невинной болтовни. И он не взялся бы судить, что из этого ценнее.

Видение исчезло. Он опустил руку. Раздался звон невесомой цепи, который только он и мог слышать.


ВЕТВЬ ВТОРАЯ

— Ымм! — Лекко обхватили со спины медвежьи лапы. Кто-то шумно и весело засопел у него над ухом. Младший сын Ярме резко выдохнул и двинул плечами, уходя вниз и в сторону от шальных объятий.

— Тарре! Чтоб тебя айсари все разом полюбили!

Конечно, это мог быть только Тарре. Широко разведя руки, он делал вид, что хочет поймать Лекко. Наследник напоминал развеселившегося щенка. В отличие от коренастого младшего брата, первенец Ярме был высок и статен, как его отец. Тугая коса из светлых, без рыжины, волос доставала до квадратных золотых пластин пояса, стягивавшего его куртку. Округлому лицу очень шла довольная улыбка, а в голубых глазах светилось добродушие, заставлявшее подозревать, что вся сила Тарре сосредоточилась в руках, так и не добравшись до головы.

— Славного дня! Думал, зайдёшь, расскажешь, как на Севере поохотился, — Тарре хлопнул себя по щеке, задавив распаренного летним солнцем комара. — У матери был?

— Не успел.

— Повидайся, она без тебя скучает. А что отец?

— Видно, уже жалеет, что не ты принёс долгожданные вести. Скажи лучше, что здесь творится?

— Новые заболели, — Тарре сдвинул брови. — Ещё дети в троллей начали играть. Раньше играли в следопытов. А что за весть ты принес?

— Я видел сияние над Утгардом.

Потрясенный Тарре уставился на брата как на привидение.

— Нет, правда? — только и смог вымолвить он.

— Нет, неправда! — передразнил его Лекко. — Что вы все заладили одно и то же? Отец спросил, не ошибся ли я, ты туда же… Вот если бы сияние видел господин мой Тарре, никто не усомнился бы в его словах! А Лекко может только врать и ошибаться!

— Ну, врать ты точно можешь, — заверил Тарре. — Но ошибаться — нет. Просто, уж больно новость такая…

Он покрутил рукой в воздухе.

— Вроде ждали-ждали, считай, наши предки ждали, мы об этом с рождения слышали, а всё равно — неожиданно. Постой… Ты что, к Вратам подходил?

— Изначальный! Опять… Неужели, чтобы увидеть сияние, нужно подходить к Вратам?

— Может, и не нужно, но… Я тебя знаю, Лекко, — уверенно проговорил Тарре. — Ты точно там был.

— Я отцу поклялся Изначальным и Владычицей, что не подходил к Вратам.

— Да ты что! — Тарре схватил брата за куртку. — Спятил — такие клятвы давать? Ты что, смерти себе хочешь?!

— А хоть бы и так, — осклабился Лекко. — Будешь скорбеть? Сильно?

— Дурак! — Тарре оттолкнул его от себя.

— И что теперь? — спросил он после недолгого молчания.

— Теперь — Совет, — сказал Лекко. — Пойди, вытряси моль из своего золотого плаща, наследник. И не кривись, словно меня уже гадюкам отдали. Я не подходил к Вратам.

Вместо ответа Тарре двинул младшего брата кулаком в плечо.

— Вредный ты, как тролль! — сообщил он Лекко.

— Прости, господин мой Тарре, — Лекко принял смиренный вид, — но ты меня недооцениваешь. Я вредный, как целое Пограничье. Когда явится царь, ты всё расскажешь, и он велит отрубить мне голову. И будет Утгарду благо. А сейчас иди, готовься, дурачина! Если я хоть что-нибудь понимаю, Совет будет уже сегодня.

Лекко как в воду глядел. Хранитель престола решил не откладывать столь важное дело. Спешно созвали старейшин главных утгардских родов на тайный, или Малый совет, который собирался, когда Великий Совет, с участием всех знатных и славных утгардцев, был нежелателен либо невозможен.

Над Алмазным престолом, чья стрельчатая спинка возносилась ввысь, словно миниатюрная башня, зажгли драгоценный светильник, выточенный мастерами-альвами из прозрачного голубовато-белого самоцвета. Его свет вспыхивал бесчисленными разноцветными искрами в диамантовых гранях. На спинке трона алмазы складывались в изображение лежащего волка, вписанное в круг из свернувшейся кольцом змеи. И престол, и светильник были копией тех, что оставались во дворце утгардских царей. Рядом с троном на золотом кресле восседал Хранитель престола. По обе стороны от него стояли сыновья правителя. Пребывать в Совете стоя им полагалось не только из почтения к старейшим: в Царской палате, куда стражу не допускали, сыновья служили охраной правителю.

Вдоль стен расположились старейшины. Им полагались дубовые кресла, отделанные серебром. Ещё им полагалось внимание правителя, даже в тех случаях, когда он уже всё решил. Этой привилегией, как и любой другой, охотно злоупотребляли, так что советы затягивались порой на несколько дней. Но сейчас правитель Ярме был склонен найти решение как можно скорее.

— От дедов наших мы знаем, что сияние предвещает не только приход царя, — он помолчал, добиваясь предельного внимания Совета, — но и великое зло, с которым царю предстоит сразиться. Зло давно уже поселилось на утгардских землях, и с каждым днём собирает с нас всё более тяжкую дань. Мы уже не раз встречались с ним, не раз, увы, встретимся. Откуда же и как придет царь, нам неведомо. Этим могут воспользоваться наши враги, которые тоже знают о пророчестве. Что посоветуете, славнейшие, чтобы нам не прозевать избранного и не обмануться самозванцем?

Один за другим поднимались славнейшие сказать своё слово, причём, на этот раз Ярме следил, чтобы говорили они по существу. Только вот по существу-то ничего не находилось. В конце концов, большинство склонилось к мысли, что надо ждать знамения Владычицы. «Владычица», — каждый, находившийся в зале, повторял это словно заклинание.

— Почему Владычица? — не вытерпел Лекко. — Утгардские цари получили власть от Изначального. Значит, и новый царь связан с Изначальным.

Старейшины переглянулись, не зная, как повести себя в ответ на столь великую дерзость. Тарре смотрел на брата как на полоумного. В присутствии старших младшие говорили только с их разрешения. В Совете это правило умножалось многократно, оно не знало исключений.

— Лекко, твоя дерзость становится несносной, — голос правителя Ярме звучал холодно, но видно было, что он не на шутку разгневан. — Выйди и жди! Когда Совет окончится, я решу, как смирить твою гордыню.

— Позволь, о высокий, — почтительно, но твердо вмешался Найме, первый, после правителя, старейшина Утгарда. Найме справедливо считался не только самым влиятельным, но и самым разумным среди родовых вождей. — Твой сын говорил от сердца. Раз уж обычай всё равно нарушен, пусть скажет, что думает. Возможно, молодость найдёт дорогу там, где старость видит лишь топи и бурелом.

— Говори! — после некоторого колебания разрешил правитель.

— Будем ждать знамений — потеряем время и дадим злу полностью созреть, — убеждённо сказал Лекко. — Утгард чтит обычаи, так вспомните: первый царь не пришёл, его позвали. Мы все знаем эту историю: ребёнок, найденный в лодке среди камышей, тот, в ком воплотился дух Изначального, пришёл на зов наших предков и избавил их от варваров. С тех пор в Утгарде установился обычай не возводить, а призывать наследника на трон. Значит, и сейчас мы должны призвать царя, которого ждем. А для этого надо его найти.

— И где же ты предлагаешь его искать? — спросил Ярме.

— В Асгарде.

В зале раздался недоуменный гул.

— Что-то я не припомню, чтобы Утгардом когда-либо правили асы, — насмешливо проговорил Ярме.

— Я не сказал: ас. Я сказал, искать надо в Асгарде. Асы знают тайны мироздания, которые мы утеряли. Пока мы заняты Пограничьем, они следят за всем, что происходит в Девяти мирах. В Асгарде — ответ на наши вопросы.

— Асы вряд ли хотят возвышения Утгарда, — возразил Найме. — Они откажутся помогать, либо направят на ложный след.

— Либо попробуют воспользоваться пророчеством и подкинут нам своего претендента, — подал голос старейшина Икке.

— Можно не открывать асам свою цель, — ответил Лекко. — Когда следопыт останавливается на ночлег, то не всегда рассказывает хозяину дома, кто он и откуда пришел. К тому же, хоть асы горды и честолюбивы, они не дураки. Даже возвысившийся, Утгард не будет угрожать Асгарду гибелью, а вот зло, способное отворить Врата, уничтожит вс ё, асов в том числе. Позвольте мне попытать счастья, и, если я ошибся, тогда накажите за дерзость!

Найме осторожно кашлянул и вопросительно посмотрел на правителя. Тот кивнул, разрешая ему говорить.

— Твоё предложение неожиданно, — начал старейшина. — Настолько неожиданно, что… с ним стоит согласиться. Когда начинают сбываться пророчества, привычные пути оказываются негодны.

— В конце концов, ничего другого никто предложить не может, — буркнул будто про себя великан Хиссе, в молодости склонный к дерзким выходкам и тоже не сильно почитавший обычаи.

В зале раздалось сдержанное гудение. Старейшины перешёптывались и кивали головами.

— Мы склонны отозваться на просьбу твоего сына. Но решать тебе, о высокий! — заключил Найме.

Правитель Ярме ответил не сразу. Он, казалось, взвешивал каждое из услышанных им слов, что-то напряженно ища, какую-то связку между бесполезной разумностью и безумием, сулившим хоть малую надежду.

Наконец, он нашёл то, что искал, и лицо его немного прояснилось.

— Надо вопросить Видящую, — торжественно объявил правитель. — Какой путь она укажет, такой и изберём. Завтра утром сыновья мои Тарре и Лекко отправятся в Рощу исполняющихся снов и принесут нам ответ от той, что хранит пророчества.

Лекко чуть не до крови прикусил губу с досады. Но сделать уже было ничего нельзя. Правитель Ярме поднялся из золотого кресла, подавая знак к окончанию Совета.


ЛИЛА

Ему снилась Корона Севера. Звёзды, сиявшие ярче и великолепнее асгардских алмазов, срывались с неба, одна за другой, оставляя за собой длинный лучистый след. Вот канула в темноту ночи седьмая, последняя. Он искал их тайным зрением, но не находил. Все другие звезды померкли, и небо сделалось белесым от мертвенного сияния, вставшего над необъятным, раза в два больше Асгарда, городом. Пустой, давно покинутый, но не поврежденный, город был похож на кокон, жизнь в котором затаена и в любой миг готова проснуться. И город был прекрасен. Совершенство, гармоничное, но не строгое, легкое, но не бездумное, безупречное, но не холодное, влекло его к себе, как с детства влекла всякая красота. В оперении сокола он летел над городом и, одновременно, стоял перед сомкнутыми исполинскими вратами, преграждавшими дорогу в него. Полированную поверхность утгардской стали покрывали узоры из горного хрусталя. Нет, не узоры — руны.

«Он царь и узник, Он враг и союзник. Ведёт во тьму, но выводит к свету. Повитый смертью, бессмертьем одетый, Он победитель, и Он — побеждённый, ниоткуда пришедший, до рожденья рождённый».

Он вчитывался в знаки на Вратах, чувствуя, что не узнаёт, а вспоминает. В нём крепла уверенность, что он как-то связан с этим мёртвым великолепием. Возможно, причина заключалась в том, что его самого в Девяти мирах считали отчасти мертвым — существом с непревзойденным разумом, но без души, не способным любить или сострадать. Говорили, что всё вызывает в нём любопытство, и ничто — привязанность. Он не возражал, ибо пререкания показывают, что тебя уязвили, а его невозможно было уязвить. Ощущение превосходства надо всем созданным было в нём настолько велико, что не нуждалось в доказательствах. Да и так ли уж неправы его обвинители? Привязывает ли его что-то к Асгарду или к любому из миров? Впрочем, он любит лошадей, змей и волков. Это, как всё, что он делает, сбивает других с толку. Разве может нравиться змеиный холод тому, кто способен оценить благородство горячего коня? И снова он не спорил, не доказывал, не отвечал. Усмешливое молчание делало его самого похожим на змею.

Но вот здесь, на Вратах, сомкнувшихся столь плотно, что они больше походили на стену из литой стали, руны гласили:

«Волк и Змей Врата отворят, смертному Бог станет как брат».

Загадочные слова складывались в предчувствие. На водах памяти закачалась лодка с рыжеволосым гребцом, которого он спас от тени.

Послышалась тихая музыка. Врата медленно отворились. Из них хлынул поток тёплого света, сравнимого с весенним солнцем. Раздалось пение соловьёв, запахло полевыми медоносными цветами. Навстречу ему шёл юноша, почти мальчик. Золотые кудри слегка развевались от ветра, синие глаза смотрели дружески и понимающе. Юноша протянул ему руку. И тут в грудь прекрасного отрока вонзилось что-то острое, что он принял за стрелу. Юноша упал. Складки белого плаща на груди окрасились кровью, из них торчал стебель незнакомого ему растения с расцветшим снежным цветком. Над юношей стоял рыжеволосый. Что-то заставило его поднять глаза, и он увидел, наконец, семь звезд, которые высматривал в облике сокола. Корона Севера сияла над его головой. Он засмеялся и показал утгардцу, чтобы тот встал рядом.


ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ

В Утгарде готовились к Празднику Побеждающего Солнца. Ворочали на вертелах поросят, начиняли сливами уток, пекли особые хлебы — сурии, круглые, сладкие и долго сохранявшие жар очага. Девушки вышивали многоцветные пояса и покрывала на изображения Владычицы, шили новые белые одеяния для Посвящённых, её служителей. Парни припасали подарки для своих суженых, меж тем как их отцы совместно с отцами будущих невесток устраняли последние помехи к сговору, неизбежные при обсуждении приданого и, особенно, доли жениха, получаемой при выходе его из отцовского дома. В Утгардалоку, где проходили основные церемонии многодневного праздника, прибывал разномастный народ: именитые вожди родов, их дружинники, крестьяне из окрестных сел, охотники и рыбаки из дальних лесов.

Среди толпы, собравшейся на городской площади в поисках нехитрых развлечений, резко выделялись три путника в чёрно-зелёной одежде. Они шли молча, не обращаясь друг к другу ни словом, ни взглядом, но видно было, что все трое составляют нерасторжимое целое. Видимо, ими двигало великое стремление, и шли они к немалой цели, но Лекко давно уже не встречал столь безмятежных лиц. Ни малейшего напряжения, ни единой тени во взгляде и улыбке. Каждый держал в руке деревянный посох, оканчивающийся заостренным бронзовым двузубцем. Между двумя остриями сверкал тёмно-голубой камень. Знак Изначального.

Увидев едущего верхом Лекко, они, не сговариваясь, подняли посохи и начертали ими в воздухе руну мира. Лекко соскочил с коня и бросился к служителям Изначального. Он и сам не знал, что его притянуло, о чём хотелось спросить или попросить. Низко поклонился и остался стоять, смущённый своим детским порывом.

Один из путников, по-видимому, старший, снова улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы, и осторожно приложил острие посоха к груди Лекко. Потом показал на незаплетённые рыжие волосы сына Ярме и сделал движение обеими руками, как будто разрывал лист бумаги. Лекко услышал, как застучало его сердце. Чего бы он ни дал, чтобы разорвать не им заключённый договор с Владычицей! Он поцеловал державшую посох руку и почти бегом вернулся к нетерпеливо ожидавшему Тарре.

— Какого тролля? — буркнул старший брат. — Что ты все время лезешь на рожон?

— Что я сделал? — с невинным видом спросил Лекко.

— Я тебе должен объяснять? — возмутился Тарре. — Где это видано, чтобы Посвящённый общался с Путниками?

— Общался? Я не сказал им ни слова! — в глазах Лекко плясали все зелёные тролли Пограничья.

— Ну да! — Тарре бросил удила, готовый выйти из себя. — Младенцы, и те знают, что Путники даже друг с другом не разговаривают, и не заговорят, пока царь не вернётся. Но ты же к ним побежал не славного праздника пожелать. И руками они не просто так махали. Для чего ты нарываешься, для чего? — раздраженно продолжал Тарре. — Вчера на Совете выскочил… Если бы не старейшина Найме, тебе на рот железо бы одели, не понимаешь, что ли? То-то радость — на празднике с удилами ходить! И если кто из Посвящённых узнает о твоих шашнях с Путниками, неприятностей не оберешься.

— Я еще не Посвящённый, — отрезал Лекко. — Вот сделаете из меня бабу, тогда сам к ним не подойду. Стыдно будет.

Младший сын Ярме пустил коня вперёд, мало заботясь о том, что наследника обгонять не положено. Тарре не стал его останавливать. Он уже раскаивался, что затеял этот разговор.

В душе наследник Хранителя престола понимал брата. Ладно бы, второй сын Ярме родился хилым или смирным. Но во всём Утгарде не было следопыта лучше, и никто пока не сумел превзойти его в умении стрелять из лука. Убитых троллей за «незаплетённым» числилось больше, чем за любым из тех, кто носил косу. Но на следующий год ему исполнится два десятка зим, и прирождённый воин обречён стать полуженщиной, зависящей от защиты тех, кем мог бы предводить. А всё потому, что Лекко выпало родиться младшим в семье Хранителя престола. По стародавнему обычаю младший сын правителя становился главой служителей Владычицы. Это была немалая поддержка вождю, но для того, кто не имел призвания к подобной роли, означало прижизненную смерть. И хоть бы отдавали в святилище Владычицы с детства, чтобы Посвящённый не знал, чего лишается. Так нет, ему позволяли вырасти, кем хочет, а потом говорили: будешь делать то, что предписывает обычай!

…За городом Лекко немного остыл. Теперь братья ехали вместе. Утгардские кони, о которых поговорку сложили, что за таких не жаль отдать солнце, луну и красавицу Фрейю, быстро домчали их до зелёных холмов, поросших священными деревьями березайти. Изящные белые, с чёрными метинами, стволы, словно светящиеся изнутри, источали тонкий душистый запах, погружавший в дремотную задумчивость. Это была Роща исполняющихся снов.

Братья расседлали коней и оставили пастись на опушке.

— Дальше я пойду один, — заявил Лекко.

— И не думай, — Тарре всем видом показал, что на этот раз уступать не намерен.

— Зачем ты вообще здесь? — разозлился Лекко.

— Присматривать за тобой. А то Видящая сны скажет одно, ты наплетёшь другое. Отец решил: будет лучше, если я послежу. Говори с ней, сколько хочешь и о чём хочешь, но ответы буду запоминать я.

— Пошли тебе Изначальный крепкую память! — ехидно отозвался Лекко.

В сердце рощи стояло огромное старое дерево, прародитель окружающей белой грёзы. Братья приблизились к дуплу в теле исполина. Дупло напоминало пещеру. Темнота внутри была столь плотная, что невозможно становилось определить его глубину.

— Кто без дела ждёт, ничего не выждет! — сипло закаркала темнота.

Тарре воспринял сказанное как приглашение и занес было ногу, чтобы спуститься в дупло.

— Нет! — выкрикнула невидимая вещунья. — Пусть рыжий спустится! Один. С ним говорить буду.

Лекко посмотрел на брата с таким выражением, будто хотел сказать: «Что, съел?» Тролли в зелёных глазах уже не плясали — неслись вприсядку.

— Наврёшь — убью, — грозно пообещал обескураженный Тарре.

— Разумеется, — во весь рот ухмыльнулся Лекко, ныряя в дупло.

…Внутри непроницаемая тьма оказалась светом. Обиталище пророчицы было уставлено наполненными маслом глиняными плошками величиной не больше ладони. В них горели фитили, скрученные из пуха нитари, того, что шёл на легкие ткани для женских одежд. Удивительным казалось, как огонь до сих пор не спалил дерево вместе с его обитательницей. Среди светочей Лекко увидел сидевшую на дне дупла очень маленькую, высохшую от старости женщину с растрёпанными серыми волосами. Волосы сливались с такой же серой одеждой, так что старуха казалась укрытой только ими.

— Гладкий! — старуха послюнявила палец и вытащила на поверхность плошки утонувший в масле фитиль.

На Лекко она не глядела.

— Рыжий, а веснушек нет, — продолжала она голосом простуженной вороны. — Ни бугорочка, ни волосочка, ни бородавки.

Она поднялась, ковыляя, подошла к Лекко и погладил его руку.

— Божья кожа, — рассмеялась она, показав четыре жёлтых клыка.

— Что? — растерялся Лекко.

— Прежде чем тебя родить, мать змея видела, да? Змей — золотая кожа…

Лекко не помнил, чтобы когда-нибудь чего-нибудь боялся. Но тут он почувствовал, как холодеет. Видящая повторила то, что рассказывала ему мать. Мать опасалась за Лекко, — сон мог быть истолкован по-разному, — и открыла его только сыну. Но, выходит, Видящая всё знала.

— Золотой змей, — продолжала старуха. — И белый волк. У Изначального воплощений много. Одного в снегах нашли, другой в палатах родился. Разные, совсем разные, а едины. У Изначального обликов много…

Она замолчала и вдруг резко проговорила:

— Служить будешь!

— Это я и так знаю, — сказал Лекко.

— Не знаешь, — хитро прищурилась старуха. — Как его зовут?

— Его? Владычице я буду служить. И старшему брату.

— Ничего не знаешь! — рассердилась Видящая. — Глупый! Божье тело, смертный ум! Но без этого нельзя, нельзя… У Изначального обликов много. Среди смертных, среди богов… Чего ты ищешь? — без всякого перехода спросила она.

— Помощи Утгарду, — ответил Лекко.

— Помощи проси у Бога.

— Боги не помогут тому, кто сам себе не помогает, — сказал сын Ярме.

— Станешь на многих надеяться, ни один не поможет. Найди одного — придёт сила многих.

— Царь должен явиться в Утгард. Где мне искать его? — спросил Лекко.

— Ищут в пути. Умеешь видеть — найдёшь. Жемчужина в раковине спрятана, а та песком засыпана, иногда и сором.

— Так можно вечно искать, а у нас нет вечности в запасе. Если зло отворит Врата, Утгард падёт, да и другие миры тоже.

— Крыша серебром крыта, — пробормотала старуха, глядя на застывшие в душном воздухе огни. — Там не ищи, ищи рядом. Тот, кто хранит глаз одноглазого, о нём расскажет. Он знает.

Старуха строго взглянула на Лекко и махнула рукой: мол, пора и честь знать.

…— Что она сказала? — Тарре подскочил к дуплу.

Ошеломлённый услышанным, Лекко не заметил, что позволяет брату вытащить себя из дерева.

— Сказала: надо отправляться в путь. Но не сказала куда. Хотя…. Подожди… Крыша серебром крыта… — Лекко в волнении схватил Тарре за плечо. — Валаскьяльв! Палаты Одина! Я прав. Царя надо искать в Асгарде!

Тарре недоверчиво и хмуро посмотрел на брата.

— Потом поговорим, — промолвил он.

— Гладкого ищи, как сам! Слышишь, божья кожа?! — каркнуло дупло. — А ты, медведь, пойдёшь, куда он скажет. Не пойдёте — пропадёте!

Выкрикнув эти слова, дупло забормотало: «Цепи снять надо… цепи… цепи…» — и затихло.

— Ну что? — Лекко приподнял краешек рта в уничтожающей усмешке. — Теперь веришь… господин мой Тарре?


ЛИЛА

Он провожает взглядом вереницу всадников. Кони выплясывают в сознании своей красоты и силы под светлобородыми мужами и их жёнами, чьи волосы напоминают спелое зерно. Солнце зажгло огонь на затейливо свитых гривнах, тонких ожерельях и ажурных браслетах, на золотых застежках шелковых женских и кожаных мужских одежд. Весёлая процессия направляется в священную рощу Ходдмимир, чтобы провести первые обряды встречи великого Праздника Света, самого долгого и самого многосмысленного дня в году. Этот день отворяет тайные тропы и открывает тайные знания. Как часто он пользовался этими тропами, как уверенно, словно дома, чувствовал себя в иных мирах. Нет, не в тех, что именуют Девятью. Здесь его появление вносило сумятицу в привычный ход событий, меняло порядок вещей, вызывало неизменные гнев и жажду мести. Но теперь Девять миров могут быть спокойны. Люди, ётуны, альвы надёжно защищены от его шуток. И его не увидят больше в ритуальной процессии, едущей в медвяный Ходдмимир. Зато он видит всех её участников, несмотря на разделяющее их расстояние. Для тайного зрения не существует расстояний.

Он останавливает взгляд на той, что вырастила его и полюбила как сына. Может быть, потому что её родному сыну нужно было столько молока, что потребовалось три кормилицы. Она же давала грудь сыну приёмному, и материнская привязанность досталась ему же. Царица Асгарда чувствует его взгляд и оборачивается, всматриваясь в пустую дорогу. Её лицо прекрасно и печально. Он расстилает перед ней ковёр из белых и алых цветов и посылает впереди неё звонко щебечущую птицу. Он знает, что это сердце всегда открыто для него.




ПРОДОЛЖЕНИЕ: 1.2







URL записи

Продолжение по ссылке fk-2o13.diary.ru/?tag=4900817

URL
   

Я поклоняюсь тебе, о Шрамоустый,

главная